На время судьба дала ему отдохнуть. Польский король Владислав, избранный и венгерским королем и опиравшийся на знаменитого полководца Яна (Сибинянина) Гуниади, одержал ряд блестящих побед над турками; в сражениях принимали видное участие и сербы, так что, по миру 1444 года, Турция вернула Юрию Бранковичу все его прежние владения, Сербию, Зету и часть Албании, но зато Юрий должен был платить султану дань. Хотя вскоре после того Владислав погиб в битве при Варне, но перемена султана в Турции и приготовления нового султана к осаде Константинополя, в которой участвовали и сербы, на целых десять лет отложили окончательную гибель Сербии. Правда, ей не давали в это время спокойствия другие враги ее: боснийский король Твртко I, Венеция, наместник венгерского престола Гуниади. По свидетельству современника, сербского янычара Михаила Константиновича, в самой Сербии господствовало недовольство против Юрия Бранковича за его временами мирные отношения к Турции; сербы были убеждены, что султан дружит с их деспотом лишь до поры, до времени, пока в нем нуждается. И они не ошиблись: к началу 50-х годов международное положение Сербии было отчаянное, присоединить ее к Турции было нетрудно. Юрий умер в 1456 году; между его наследниками началась отчаянная борьба, в которую вмешались и боснийцы, и которая привела к совершенной анархии. Почти без сопротивления в 1459 году было взято Смедерево, и деспотия Лазаря превратилась в смедеревский пашалык.

ГЛАВА V

Сербия под турецким игом (до 1804 года)¹

Переход под турецкое иго не был для сербского народа неожиданным ударом, каким для русских явилось монгольское нашествие. В течение почти полутора веков сербские государи выдерживали напоры турецких войск, а после битвы при Марице громадный перевес объединенного турецкого государства над раздробленными силами балканских государств был совершенно ясен; «Косовска битка», о которой сербские гусляры поют до сих пор столько прекрасных песен, должна была еще усилить ожидания скорой гибели сербской самостоятельности. Деспот-ство Юрия Бранковича было сплошной агонией сербского государства, и кто мог сомневаться в том, что турки могут без всякого труда положить предел этой мучительной агонии. Мы знаем даже, что при дворе Юрия была сильная туркофильская партия, и, пожалуй, она была права, требуя отказа от государственной независимости Сербии, которая была просто тенью былой самостоятельности. Для народа было прямой выгодой превратиться из врагов султана в его подданных, которые, как бы то ни было, находились под покровительством власти. Ведь положение народных масс, порабощенных уже Стефановым Законником, становилось с течением времени все менее выносимым, а экономический гнет со стороны Венеции и Дубровника, которым сербские государи, нуждаясь в деньгах, спешили раздавать всевозможные привилегии, еще усугублял тяжесть жизни. Лучше хотя какая-нибудь власть, чем никакой, — таково должно было быть убеждение народа в последние десятилетия анархии, предшествовавшие превращению старого, могучего сербского царства в несколько турецких пашалыков. К тому же, к народному быту и церкви турки относились совершенно равнодушно и не помышляли о том, что сербов следует превратить в турок; напротив, этой мыслью турки гнушались, так как видели слишком большую разницу между правоверными мусульманами и нечистой райей (стадом) и гордились своей чистотой. Так было в первые полтора — два века после завоевания Сербии; конечно, существовали и исключения, были люди, ревнивые к вере и скупавшие христианскую молодежь для обращения ее в мусульманство, но общий тон жизни был именно таков, и он гарантировал народу большую безопасность, большую имущественную и национальную самостоятельность, чем в прежние века. Далее, не следует забывать, что турки во многих местах оставляли прежнюю административную организацию, довольствуясь тем, что во главе центральных учреждений области стояли турецкие власти. Наконец, весьма важен был объединяющий фактор, заключавшийся в турецком владычестве над всеми сербскими землями: если раньше Босния тянула в одну сторону, Мачва в другую, а Ниш или Скоплье еще куда-нибудь, то теперь все эти области оказались под одним игом, были скреплены тесными узами родства и единства нации и бедствий, и не будь этих уз, Босния и Сербия никогда не почувствовали бы той племенной солидарности, которая одушевляет их в настоящее время, и в продолжение четырех веков католическое и венгерское влияние совершенно вытравило бы из сознания боснийских сербов их «великосербскую» идею. Между тем, турецкое владычество, постоянно напоминая сербам о том, что они по языку, религии, нравам безмерно ниже завоевателей; что они просто рабы, которые никогда и ни в коем случае не могут быть поставлены рядом с правоверными, — это владычество поддерживало в народе оппозиционное настроение, выводило из его рядов самых идейных и мужественных людей, делая их борцами за народное дело, и, таким образом, сохранило в чистоте и непоколебимости национальную потребность стряхнуть с себя насильников и зажить былой самостоятельной жизнью, о которой говорили и юнацкие песни о Стефане Сильном и Кралевиче Марке, и останки сербских королей в монастырях, и летописи, и родословы. Избавленные от поглощения их национальной культуры высшей иноземной культурой, сербы, так сказать, консервировались для восприятия этой культуры позже и в течение трех с половиной веков жили в рабстве, не теряя сознания, что они — один народ, и питая веру, что некогда этот народ вернет государственные права.